Король и Падшая

После свадьбы Гоша и Сираюки наконец остались одни в своих покоях. Свечи догорали, за окном шумел летний дождь, а Сеня — петух Каримовой — сидел на подоконнике и с интересом наблюдал за происходящим.

— Почему он здесь? — спросил Гоша, кивая на петуха.

— Он везде, — вздохнула Сираюки. — Привыкай.

— Я не привыкну к тому, что на мою брачную ночь смотрит петух, — возразил Гоша, но Сираюки уже расстёгивала его кафтан.

— Заткнись и сними штаны, — томно прошептала она, стрельнув глазами.

Гоша моргнул. — Я люблю, когда ты командуешь.

Он стянул с неё платье, и её грудь — большие, тяжёлые сиськи — вывалилась наружу. Гоша замер, глядя на них с благоговением.

— Боже мой, — выдохнул он. — Я знал, что у тебя хорошая фигура, но чтобы такое...

— Ты что, никогда не видел женской груди? — усмехнулась Сираюки. — Ты же сутенёр.

— Я видел тысячи сисек, — честно сказал Гоша. — Но твои — лучшие. Как же я хочу сиськи Сираюки, — прошептал он, сам не замечая, что говорит вслух.

Сираюки замерла. — Ты что сказал?

Гоша покраснел до корней волос. — Я... это... я не хотел, чтобы ты слышала...

— Я слышала, — она улыбнулась. — И мне понравилось.

Она притянула его к себе, и они поцеловались — долго, глубоко, с языком. Руки Гоши скользнули по её спине, сжали ягодицы, поднялись к груди. Он мял её сиськи, как будто боялся, что они исчезнут.

— Нежнее, — выдохнула Сираюки, прикрывая длинные ресницы. — Я не шлюха из твоего борделя.

— Извини, — выдохнул Гоша. — Просто они такие... идеальные.

Он опустился на колени и взял её сосок в рот. Сираюки застонала, запрокинув голову. Его язык кружил вокруг соска, то нежно, то настойчиво, а руки тем временем стягивали с неё трусы.

Сеня на подоконнике наклонил голову, кукарекнул и отвернулся, будто говоря: «Ну вы даёте».

Гоша подхватил Сираюки на руки и бросил на кровать. Она рассмеялась — громко, свободно, счастливо. Он навис над ней, глядя в её глаза.

— Я люблю тебя, Сираюки, — сказал он. — Ты — самая лучшая женщина, которую я встречал.

— Я знаю, — ответила она. — Теперь трахни меня.

Он вошёл в неё медленно, и она выгнулась дугой, впившись ногтями ему в спину. Комната наполнилась стонами, скрипом кровати и влажными звуками. Гоша двигался ритмично, то ускоряясь, то замедляясь, доводя её до исступления.

— Ахх~ Рома ммг~ — простонала Сираюки в экстазе. — Гоша! ГОША!

— Я здесь, — выдохнул он. — Я здесь, детка.

Они кончили вместе — громко, мокро, до дрожи в ногах. А потом лежали, тяжело дыша, в обнимку.

— Это было... — начала Сираюки.

— Невероятно, — закончил Гоша.

— Я хотела сказать «мокро», — засмеялась она.

Он шлёпнул её по попе. — В следующий раз будет ещё мокрее.

Она встала, чтобы пойти в уборную, и вдруг замерла.

— Где мои трусы?

— Под кроватью? — предположил Гоша, не открывая глаз.

— Нет.

Они обшарили всю комнату, но безрезультатно. И тут Сеня, который всё это время сидел на подоконнике, гордо спрыгнул на пол, прошёлся по комнате — и на его хвосте, зацепившись за перья, висели трусы Сираюки.

— СЕНЯ! — заорала Сираюки.

Петух гордо кукарекнул и выбежал в коридор, унося трусы на хвосте как трофей.

— Я убью эту птицу, — пообещала Сираюки.

— Я — петуха, — лениво согласился Гоша, натягивая одеяло. — Но сначала иди сюда. У нас ещё вся ночь впереди.

Сираюки закатила глаза, но улыбнулась и нырнула обратно в постель.

А Сеня всю ночь бегал по замку с трусами на хвосте, и утром их нашли висящими на шпиле главной башни, развевающимися как флаг.